Звонкоголосая моя Мортилия. Золотой колобок мой, что стремится коснуться солнца, а спотыкается, ковыляя в траве. Не ходи туда, говорунья моя ненаглядная, упадешь в бассейн. Ухватись за мой палец, давай пошагаем рядом, вот так как папа с дочкой. Рядом с тобой я становлюсь совсем другим, выпячиваю грудь, будто весь мир ухватился за мой палец, будто все будущее я веду за руку – и благословляю Фонд: ведь если бы меня тогда не вышвырнули, тебя бы не было. Все здесь принадлежит Фонду, все, что ты видишь вокруг, одна ты моя, Мортилия. Хватит плакать о маме, она занята. Я не могу тебя накормить, я неловок, но я так люблю тебя, даже представить трудно! Эх, дурачок ты мой, тебе этого еще не понять.

Это я-то не мужчина, Мортилия, это я-то! Не притрагивайтесь ко мне, Альфред Медухов, вы не мужчина – сказала твоя мама тогда. Чудище оставило у вас шрамик в паху, след почти незаметный, но ваша песенка спета раз и навсегда, она сказала и потому даже не пытайтесь, ничего у вас не выйдет. Надо сказать, что относилась она тогда ко мне с предубеждением избегала близости, даже брезговала мной, может быть, всегда отворачивала голову и… Господи, какую чушь мне вздумалось нести, дочурка ты моя!

Позже я узнал, что ее ко мне прислали люди Фонда, из Института перспективных исследований. Ничего себе исследования, не правда ли, Мортилия? Вот так взяли, значит, и подослали красивую женщину, чтобы проверить, остался ли ты мужчиной после всего, что учинило над тобой чудовище. И вот оказывается, что ты как был, так и есть мужчина вполне и очень даже неплохой. Какое-то время спустя смотрю, бежит она мне навстречу, в глазах у бедняжки – слезы, и нос покраснел. Обнимает меня, и вижу я, как ее прямо-таки распирает от радости. У меня будет ребенок, Альфред, правда, будет, правда!

Тебе этого, конечно, не понять пока, глупышка моя.

А потом живот у нее стал округляться, расти.