– Поэтому я и поверила вашему рассказу о чудище, Альфред знала, что это не выдумка. Ведь я видела след, оставленный этой операцией. Она не могла быть делом рук земного существа.

Альфред молчал. Они закурили и пошли назад по берегу, тому месту, где она оставила машину. Шли молча. Она попыталась было взять его за руку, но он резко отпрянул и так, нахмуренные, на порядочном расстоянии друг от друга, они дошли до машины; потом она деловито поцеловала его, устроилась на сиденье, включила зажигание и прежде чем нажать на стартер, небрежно, тусклым казенным голосом произнесла:

– Через три дня приеду. Навсегда.

Помнишь, как ты тогда бросился бежать к дому, нервно пинал двери ногами, все эти девять дверей, которые надо было разбить, сокрушить, чтобы добраться до ванной, и стоял перед зеркалом, всматриваясь в тот шрамик в паху – в тонкий, почти незаметный след, который неземная Джульетта оставила на твоем теле как символ и знак свей вечной любви к тебе, как обещание верности после поцелуя, во время блаженного беспамятства, охватившего тебя.

Три дня спустя приехала доктор Веселова – теперь уже просто Антония.

Я не буду рассказывать о встрече, об их поведении и о последствиях. Все это записано в анналах Фонда «Спейс Ризэрч» и у меня на теле. Гораздо важнее ответить на вопрос: «Имею ли я право обвинять их?» Нет, господин Секретарь. Не имею права – и не обвиняю. Чтобы квалифицировать их поведение, мне следовало бы воспользоваться ИХ ЛОГИКОЙ. Чтобы понять, что они хотели сделать, надо думать так же, как они. Нельзя говорить о вине, если не знаешь, ЧТО ты сделал и КОМУ ты это сделал, раз ты вообще НЕ ОСОЗНАЕШЬ, ПОЧЕМУ ты это совершил.

Конечно, я могу догадываться – так же, как теряется в догадках дерево, когда в него врезается пила. Но чего стоят все эти гипотезы? Дерево понимает, что может стать скульптурой или хотя бы бумагой. Но может ли оно понять, что стало просто НЕНУЖНЫМ? Ненужным НАМ?