Генерал-губернатор бредил. Ему чудилось, что измученные дождем и дорогой возничие спрыгнули с облучка и ушли в поисках выпивки и ночлега, пассажиры, забросив багаж, разбрелись по окрестностям. Остался один сосед, но и он, кажется, уже умер…

- Ваша светлость… - раскатисто громыхнул над головой гром, - ваша светлость…

«Эко громыхает, словно басит дьяк!» - мелькнуло еще в спящем уме Ростопчина и, представляя себя уже стоящим на обедни среди по-праздничному вырядившейся московской публики, постарался придать лицу выражение торжественности и значимости.

- Неугодно ли откушать кофию-с? – продолжал громыхать бас уже над самым ухом генерал-губернатора. – Остывший ваша светлость не жалует!

Приоткрывая глаза, Ростопчин увидел над собой застилающую пространство спальни широкую лопату бороды, от которой пахло анисовой водкой, луком и кислой капустой.

- Что же ты, сукин сын, в самую душу мне разорался? – Ростопчин вцепился денщику в бороду и услышал, как сгрудившись на серебряном подносе зазвенела фарфоровая посуда. И этот звук показался ему приятной, и ласкающей слух мелодией привычной размеренной жизни.

Не дожидаясь, когда приборы упадут на постель, генерал губернатор разжал пальцы, но лишь для того, чтобы отпустить денщику звонкую затрещину.

- Почему, сволочь, с зарей не разбудил? Веленного знать не хочешь? Всю ночь водку жрал, а потом дрых без задних ног? - отчитывал резко, раскатисто, словно обращался не к ошалевшему пьяному слуге, а командовал выводимыми на парад войсками.

- Никак нет-с, - раскрасневшись, пучил глаза денщик. - Будил, как и полагается, да только ваша светлость стращала меня французскими чертями и грозилась живьем в бочку законопатить. Вот я со страху выпил штоф десятириковый. Всего-навсего!

- Ведь про все врешь, сволочь! Я вашего брата насквозь чую! Или хочешь сказать, что тебе так со штофа голову обносит? Смотри у меня! – Ростопчин пригрозил пальцем и кивнул на прижатый к груди поднос. – Приглашения ждешь? Подавай кофий!