Пробуждение было мучительно трудным, словно с похмелья. Ночной кошмар измотал генерал-губернатора, лишил его прежней четкости мысли и теперь он совершенно не знал с чего должно начаться первое сентября 1812 года.

К Москве подступал Наполеон. Император Александр, втайне считавший нашествие французов небесной карой за смерть батюшки, колебался в принятии самых простых и очевидных решений. Снедаемый угрызениями совести, он даже назначил его, бывшего отцовского фаворита, московским генерал-губернатором и заставил московское население беспрекословно повиноваться новоявленному предводителю. Но дать самого важного, пожаловать уважением в армии, государь не мог. В войсках царил фельдмаршал Кутузов, откровенно посмеивавшийся над потугами Ростопчина примерить роль спасителя Отечества.

Графа более всего бесила эта бутафорная власть над городскими обывателями, парой сотен солдат внутренней стражи да отделением полиции. Парадное, но ничего не решающее генерал-губернаторство в судьбах войны и мира.

«Хорошую роль отвел мне император, - раздраженно думал Ростопчин, поспешно глотая кофе. - Кутузов, значит, Промысел Божий, не убоявшийся сразиться с Наполеоном при Бородине. При главнокомандующем, стало быть, есть место для потешающего публику буффона, который сдал Москву без боя. Пожалуй, в их глазах я и не комедиант, а просто сумасшедший Федька!».

Это прозвище, данное ему еще самой матушкой Екатериной, было особенно для Ростопчина болезненным и обидным.

«Теперь на каждом углу всякий пустомеля потешаться станет, рассуждая о дурачке Федьке, который профукал Москву. Да разве в том вина моя? Назначил бы меня император главнокомандующим, так при Бородине я наголову разгромил Наполеона. Тогда никакой сдачи Москвы и вовсе бы не было! Выбрали меня в козлы отпущения, вот и норовят взвалить все грехи. Потом запоют как на панихиде: «Разве можно чего другого ожидать от сумасшедшего?»