- Шнель!
Стараясь держаться поближе к шатающемуся папе Вене, Мотя вошел в узкий коридор, прокопанный, как оказалось, в склоне гигантского оврага.
- Репьяхов Яр, - сказал кто-то.
- Нет, Бабий Яр, - поправил другой.
Постепенно все вышли на узкий уступ и, прижимаясь к отвесной земляной стене, растянулись по тропинке. И тут случилось нечто неожиданное: несмотря на слабость, папа Веня подхватил Мотю на руки, рискуя оступиться и сорваться в пропасть, поднял мальчика над головой и заговорил:
- Господи, я очень давно не обращался к Тебе! Но прими в жертву единственного любимого сына моего Ицхака...
Ни стоявшие рядом люди, ни сам Мотя - никто не успел понять, что это было: то ли отец окончательно помешался от ужаса, то ли подавляемые всю сознательную жизнь чувства вдруг возобладали. Все решил пулемет, ударивший с противоположной стороны яра.
Сраженные пулями, люди полетели в его черную зияющую пасть.
* * *
Мотя очнулся от обморока ночью. Вообразив почему-то, что приносит сына в жертву, в последнем порыве отец поднял его над головой - и немецкие пули просвистели ниже, даже не задев ребенка. Он был оглушен падением с пятнадцатиметровой высоты, но не разбился, поскольку на дне яра в несколько слоев лежали мертвые или умирающие люди. Где-то неподалеку то ли немцы, то ли полицаи ходили по трупам, освещая путь фонариком, высматривали недобитых и стреляли в них. Возможно, то место, где лежал Мотя, они уже прошли, а может, наоборот - дойти просто поленились, только уцелевшего мальчика никто не заметил. Но только где-то через час, когда уже ни зги не было видно, хождение прекратилось.
Мотя попытался на ощупь отыскать в куче теплых еще тел папу Веню, но не смог.