И в это мгновение я почти видел, как бреду по песку — по щиколотку в теплой воде — бреду по острову, а где-то, далеко позади, бултыхаются остальные — плывут из последних сил, и даже Венька… Но тут громко загудел сейнер, и я вернулся обратно на набережную, к удочкам, к притихшим друзьям, к блестящим волосам Юй, закрученным на макушке в сложный узел и ее белозубой улыбке, и Вита все еще возилась внизу, разыскивая свой крючок. Я вздохнул, снова вспомнил, что должен принести домой хлеб, и опять собрался уходить, но тут Венька оставил свою «резинку», снял леску закидушки с одного из сторожков и принялся неторопливо вытаскивать. Конечно, на крючке, скорее всего, ничего не было, кроме остатков наживки, но я все же остался посмотреть. Довольно часто бывает так, что вроде бы поклевок не было, а вытащишь леску — на крючке большой тихоня-бычок, который висит себе смирно и даже не думает дергаться.

Я перегнулся через парапет, глядя, как вытягивается из воды мокрая леска, пытаясь разглядеть, что там, под водой. Внизу мелькнули пятки Виты — она снова нырнула, пытаясь отцепить крючок, — песчаная отмель-пляжик намного правее, а здесь глубина не меньше полутора метров. Но за Виту беспокоиться нечего — благодаря брату она плавает не хуже всех нас. Бесстрашные мальки воблы суетятся почти возле нее, стремительно мелькая в желтой воде. В это время года их в реке тучи, и для мартынов — речных чаек — раздолье. Вот и сейчас они то и дело с плеском падают в воду, словно проваливаясь в воздухе, лихо подхватывая маленькие серебристые тельца. Голоса у них пронзительные, противные. Один мартын опустился на воду отдохнуть и, сложив крылья, лениво покачивается на мелких волнах. Солнце еще не взошло полностью, сильных бликов на реке нет, и мне хорошо было видно птицу, хоть сидит она неблизко, и несколько секунд я рассеянно смотрел на нее, пытаясь высчитать, сколько воблят такой мартын может съесть за раз. И тут, хрипло вскрикнув, мартын нырнул.