не влюбиться — вы бы поняли это, если бы увидели ее, если б она улыбнулась вам и приветливо-нежно прощебетала: «Нин хао!» Конечно, я тоже не избежал печальной участи всех своих безответно влюбленных приятелей, отчаянно краснел, если Юйхуань случайно прикасалась ко мне, и так же, как и они, примитивно выражал свою любовь, дергая обожаемую принцессу за тугие, длинные, черные косы, запихивая ей стрекоз за шиворот или отнимая у нее какую-нибудь безделушку, чтобы принцесса с возмущенными воплями гонялась за мной по двору. Иногда я, словно индейский лазутчик, прокрадывался на ее площадку и прицеплял к дверной ручке букетик. Букетики эти, как правило, были довольно жалкие — цветы я рвал наспех, чтобы никто не увидел. В то лето, в последний раз это были календулы — да, я помню это до сих пор.

Юйхуань никогда ничего не говорила об этих букетиках, но, я думаю, она знала, кто их приносит, потому что иногда улыбалась мне как-то по особенному, будто мы были заговорщиками. Но я, как и все остальные в нашей компании, был только «пен еу» — друг — и ни разу не замечал, чтобы она выделяла кого-то из нас, разве что, может быть, Веньку… А Венька, возглавлявший нашу непутевую компанию, как раз-таки не проявлял никаких признаков влюбленности и смотрел на нас, волжанских Ромео, снисходительно-насмешливо, как смотрит бывалый пес на разыгравшихся щенков. Но я знал, я чувствовал, что и у него внутри горит огонь.

Нефритовый браслет сыграла одну из главных ролей в этой истории, наравне со швейцарским ножом и созданием с волжского илистого дна, но немаловажные роли сыграли и все мы, и, наверное, никогда больше ни один человек не раскрывался передо мной так ясно и четко, как мои друзья в тот самый злосчастный день, когда мы спрыгнули с парапета в Волгу и поплыли… и кто-то уплыл гораздо дальше, чем собирался. А я плыву до сих пор… я плыву… и хотя возраст мой уже подбирается к четвертому десятку, и нет лучшего лекаря, чем время, — я плыву, правда, с недавних пор реже чем обычно.