Но все равно приходят эти ночи, когда, проваливаясь в сон, я лечу сквозь кровать куда-то вниз, и кровать уже не кровать — это выщербленный, горячий от августовского солнца парапет, а внизу — ленивая, мутная, желтая вода, и уже плещутся в ней Венька, и Рафик, и Гарька, и Мишка, и Антоха — они ждут меня, а мне снова тринадцать… И мы плывем, борясь с течением, и все начинается заново, а вслед нам с парапета смотрит Юйхуань и смеется, а в ее блестящие волосы воткнут цветок календулы.

Компания наша была пестрой, интернациональной. Помимо дочери Востока Юй в ней был также татарин Рафик, толстый, неуклюжий; был украинец Гарька, который, разговаривая, всегда смачно «гхэкал», в особенности при произнесении собственного имени; курчавый же и смуглый Мишка был почти чистокровным грузином. Только я — Ленька Максимов по прозвищу «Шпендик», Венька и Антоха были русскими. Впрочем, на наши взаимоотношения такое разнообразие национальностей не оказывало никакого влияния. В Волжанске такой компанией никого нельзя было удивить — уже давно Волжанск был словно яркий пестрый лоскутный коврик — китайцы, корейцы, кубинцы, русские, арабы, татары, сомалийцы — все перемешались и все друг к другу привыкли. Частично это разнообразие было вызвано наличием Волжанского технического института рыбной промышленности и хозяйства, пользовавшегося особой популярностью как на нашем, так и на африканском континентах.

Все мы сдружились еще до школы и, как мне казалось, хорошо знали друг друга. Но то, что случилось одним августовским днем, показало мне, как сильно я ошибался.

Я помню все очень хорошо. С самого первого дня, и если закрыть глаза, то…

* * *

…я, как обычно, просыпаюсь рано — в хорошую погоду в нашем доме вообще невозможно проснуться поздно, потому что старые огромные тополя вокруг него вот уже много лет облюбовала большая воронья стая и по утрам исправно поднимает невыносимый хриплый гвалт. Я выхожу на балкон, заглядываю в наполненный землей