Когда я уже собираюсь уходить, мать дает мне двадцатикопеечную монету и категорическим тоном приказывает купить булку хлеба.

— Принесешь хлеб — получишь удочки! — заявляет она и открывает передо мной входную дверь. — Брысь отсюда! И чтоб к обеду был дома!

— А что на обед?

— Пироги с визигой буду делать.

Я скорчил рожу, потому что пироги с визигой терпеть не мог, и мама грозит мне пальцем и повторяет:

— Чтоб к обеду был дома!

— Ма-ам! А помидорку дашь?

Она выносит мне огромный холодный розовый помидор, я хватаю его и выскакиваю на площадку, и отец кричит мне вслед.

— Ленька! А че — про Серого ничего не слышно?!

— Не-а.

— Ну надо же, а — пропал пацан и хоть бы одна… ладно, иди. Снасти твои я вниз снесу, заберешь потом.

Я с грохотом ссыпался по ступенькам, сжимая в кулаке монетку и выбежал из подъезда. Утро уже медленно, но верно раскалялось под огромным солнцем, и в воздухе трещали прозрачными крыльями стрекозы, большие и разноцветные. Неподалеку стояла толстая дворничиха тетя Тамара и поливала пыльный двор из длинного черного шланга, и блестящие капли весело барабанили по мелким листьям кустарниковой акации, окружавшей двор пышной зеленой оградой. Я поздоровался с ней, получил вместе с приветствием струей холодной воды по ногам, восторженно взвизгнул и вприприжку понесся через двор, на ходу вгрызаясь в помидор, и прохладный розовый сок тек у меня по руке и по подбородку.

Как я уже говорил, дом наш всегда просыпался рано, и двор уже был полон — на многочисленных приподъездных и дворовых скамейках сидели женщины разных возрастов с бидонами и авоськами и разговаривали, а в дворовой пыли, в кустах, на качелях с визгом возились дети — слишком маленькие, чтобы я удостаивал их своим вниманием — малышня не старше девяти лет! Я же в свои тринадцать, перейдя в шестой класс, считал себя уже абсолютно взрослым человеком, большим и могучим мужем — неважно, что ростом был всего метр сорок пять.