Честное слово, даже если бы сейчас на крыльце этих вот нарядных белокаменных палат появился сам государь, Шурик совершенно не удивился бы. Сейчас он уже вообще ничему не удивился бы!

В третий раз отвесив земной поклон, Данила Петрович повернулся к юноше и, строго качнув головой, велел следовать за собой. Чувствовалось, что здесь, под сенью древних кремлевских стен, он порядком растерял уверенность, присущую ему в Вологде так же, как окладистая русая борода или роскошный боярский кафтан.

Сопровождаемый Шуриком, оробевшим не в пример сильнее и едва не наступавшим ему на пятки из боязни отстать, боярин пересек двор, поднялся на крыльцо одной из палат и, миновав стрелецкую стражу, вошел внутрь. В сенях (или как там называется передняя в царских палатах) Данила Петрович остановился и придирчиво осмотрел юношу. Шурик был одет в простой, но ладный, незаношенный тулупчик, справленный ему отцом на прошлое Рождество, такие же портки и сапоги, подаренные воеводой непосредственно перед отбытием из Вологды. Эти самые сапоги, обутые им впервые и долженствующие, по мысли Данилы Петровича, продемонстрировать хоть какое-то превосходство их носителя над простолюдинами, по ощущениям самого носителя ничего, кроме дикого, нечеловеческого дискомфорта его ногам, привычным к мягкой крестьянской обувке, не доставляли. Требовалась вся сила воли, чтобы сдерживать себя от желания болезненно морщиться при каждом шаге, когда жесткие кожаные складки вонзались в натертые уже пальцы, скользили по напрочь уже стертой косточке и словно крупной теркой обрабатывали воспаленную уже пятку. Впрочем, Шурик сдерживался, лишь крепче стискивая в руке шапку. Другая рука была обременена тяжелым узлом, вмещавшим весь его багаж, все пожитки, с которыми он пожаловал в Белокаменную.