Осмотрев его с ног до головы, Данила Петрович тем не менее недовольно покачал головой и, отвернувшись, выжидательно уставился куда-то в глубь помещения. Так и не поняв, что же в его облике не устроило воеводу, Шурик, однако, почувствовал себя виноватым и, смутившись, мрачно уставился на свои ненавистные сапоги, лишь краешком глаза посматривая по сторонам. Молчание повисло в воздухе, ощутимо нагнетая, концентрируя напряженное ожидание…

Ожидание тянулось не менее четверти часа, когда пронзительный визг петель (неужели даже в царских хоромах некому смазать?!) заставил Шурика вздрогнуть и поднять голову. Дверь в дальнем конце сеней распахнулась, и на пороге возник невысокого росточка дьячок с внимательными, остренькими глазками, в безыскусном сером кафтанчике и с серебряным письменным прибором на поясе. Данила Петрович встрепенулся и направился ему навстречу. Дьячок также сделал несколько шагов вперед и поклонился боярину, хотя и не так низко, как кланялись вологодские служки. Перебросившись с ним парой фраз, воевода обернулся к Шурику и резким взмахом руки велел следовать за ним. Дьячок распахнул дверь, и вся троица углубилась в сумрачный коридор без окон, ведущий, очевидно, в глубь массивной царской хоромины. Тьму разгоняли многочисленные факелы, укрепленные вдоль стен на высоте в полтора человеческих роста и помимо прямой, осветительной, функции еще и усердно коптившие сводчатый потолок своим черным, смоляным чадом.

Миновав несколько дверей, дважды повернув и спустившись по лестнице, Шурик вместе с обоими провожатыми очутился в просторном помещении, освещенном, как ни странно, естественным образом через маленькие оконца под самым высоким потолком. Помимо окон в комнате наличествовал еще десяток свечей, стоявших на длинном столе, отгораживавшем дальнюю ее часть от входа.

В комнате находились трое мужчин.

Один — в дорогой боярской шубе, с золотыми печатными перстнями на белых холеных пальцах, хозяин по взгляду, по жестам, по… да по всему — восседал посередине стола, а за его спиной стояли еще двое.