…Как на улице уже вторые сутки кряду, то слабея, то вновь набирая силу, лютовала вьюга. Шурик Чучнев стоял подле окна, прижавшись лбом к деревянной раме, и смотрел, как ветер, попавший в западню узкого монастырского двора, мечется по нему взад и вперед, вправо и влево, вверх и вниз. Повинуясь его хаотичному полету, мириады снежинок, плененные властной рукой безумца, то припадали к высоким сугробам и наметам, перегораживавшим двор, то взлетали к увенчанным крестами куполам. А когда ветер заворачивал в сторону окна и с размаху швырял в него пригоршню снега, сквозь щели и зазоры в неплотно пригнанной раме проникали колючие язычки стужи, пощипывавшие лицо и руки юноши. Монастырский двор был пуст.

В очередной раз убедившись в этом, Шурик отошел от окна, пересек узенькую келью и прижался спиной к теплому выступу печной трубы, выдававшемуся из стены в углу. В келье было совсем не жарко. Толстые стены братского монашеского корпуса и печка, теплившаяся двумя этажами ниже, не в силах были противостоять трескучему морозу, накрывшему Сергиев Посад в предрождественскую седмицу, на стыке декабря и января 7134 года от Сотворения мира.

Хотелось спуститься на кухню, где наверняка была жарко натоплена плита и крутился хоть кто-то, с кем можно перемолвиться словечком. Но именно это — общение с окружающими — было строжайше запрещено ему. Шурик знал, что ему ни в коем случае нельзя покидать свою келью, разгуливать по монастырю и вступать в разговоры с окружающими, будь то монашеская братия или же миряне, находящиеся здесь на святом богомолье. Не для того его доставили в монастырь под покровом ночи и поселили в самом уединенном углу братского корпуса, чтобы он бродил по нему, раскрывая свое инкогнито. Даже еду, постную по случаю последней, самой строгой седмицы Рождественского поста ему доставляли прямо в келью, не вынуждая появляться в общей трапезной.

Нынешний ужин, состоявший из постных щей, овсяной каши на воде и хлебного кваса, Шурик уже благополучно оприходовал и теперь не видел иного способа согреться и хоть как-то убить время, кроме как забраться на жесткую монашескую койку и, укрывшись тонким шерстяным одеялом, подремать до приезда воеводы Данилы Петровича.