Остановившись на этой мысли, юноша стянул тяжелые кожаные сапоги, удобные, как изощреннейшее орудие пыток, и улегся не раздеваясь на постель, набросив поверх одеяла свой тулуп. В конце концов, воевода запросто мог сегодня и не вернуться. Вьюга пуржила уже вторые сутки, и дороги, скорее всего, напоминали монастырский двор, заваленный сугробами. А до Москвы-то путь неблизкий…

Москва…

Стоило только ему представить, что вскоре он собственными глазами увидит златоглавую столицу, — его сердце замирало от восторга и трепетного ожидания чуда. Вообще-то он рассчитывал увидеть ее еще позавчера и остановку в Троице-Сергиевой лавре воспринял без малейшего воодушевления.

Однако наличие или же отсутствие у него воодушевления меньше всего интересовало сановного начальника, и воевода, оставив юношу на попечение монахов, отправился в Москву один, велев дожидаться его, находясь в полной готовности.

С тех пор минуло уже три дня.

Шурик перевернулся с боку на бок, чувствуя, как толстая овчина отогревает его. Он вспоминал весь их неблизкий путь, монастыри и села, где они останавливались на постой, сказочный Ярославль с бесконечными шатрами церквей и храмов, но более всего — дом, оставшийся на берегах маленькой, извилистой речки Вологды. Вспоминал мать и отца, благословивших его в дальнюю дорогу. Вспоминал Старого Маркиза, преставившегося позапрошлой осенью. Да… жизнь… Кто бы мог подумать, что старик уже после смерти окажет такое влияние на его судьбу? Что знакомство с ним и долгие годы ученичества, казавшегося прежде не более чем забавой и приятным времяпрепровождением, некоторое время спустя приведут его ни много ни мало к столице российской?!

Нет, если кто и мог о таком подумать, то только не он!

Шурик остановил свои мысли на Старом Маркизе, до мелочей стараясь припомнить его черты, потускневшие со временем. Он всегда был для него Старым Маркизом, ибо имя его было слишком экзотичным для русского языка, да и кому оно было интересно, это имя? До недавнего времени практически никому…