Вскочив на ноги, я попятился, не сводя глаз с неподвижного тела, потом развернулся и бросился туда, где совсем недавно находилась дыра в металлической сетке. Но вместо нее из-за молочной завесы опять возник Нюфа. Он стоял, широко расставив ноги и, по-птичьи, склонив голову. Точнее, его голова болталась на плечах нелепым помпоном, но это не мешало мертвым глазам неотрывно смотреть мне в переносицу. Он стоял и молчал.

Молчал и смотрел.

Я не выдержал. Спрятал лицо в холодные ладони…

… и проснулся.

В комнате кроме меня никого не было. Заправленные кровати заставили взглянуть на часы. Черт! Время подъема давно прошло, так же как и утренней зарядки. Сейчас весь народ завтракает в холодной столовой, пропахшей хозяйственным мылом и рассольником.

Через пять минут я вошел в длинный зал, заставленный колченогими столами. Наш класс поглощал манную кашу в самом дальнем углу, у окна. Я обратил внимание, что Нюфа сидит за одним столом с Леней и Дроном. Увидев меня, они неловко кивнули — ботаник продолжал рассеянно разглядывать что-то за искажавшим внешний мир волнистым стеклом окна. Я не стал подходить к этой троице — сел за свободный стол и погрузил ложку в остывшую кашу.

Начался самый странный день в моей жизни. Руки не слушались, голос подводил, срываясь на петушиный дискант, осенняя грязь то и дело выдергивала из-под ног беговую дорожку, а нудный дождь сделал все турники скользкими, будто смазав их машинным маслом. Класс смотрел на меня с холодным недоумением. Наша команда во время всех забегах не поднималась выше десятого места.

Я чувствовал, как вокруг возникает зона отчуждения. Нет, никто не объявлял мне бойкот и не напоминал о вчерашних событиях, но неловкая тишина повисала всякий раз, когда я приближался к курящей за корпусом компании или заглядывал в палату в разгар общего веселья.