И она съела все, что полагается. Мне ее было ужасно жалко — она их жевала и давилась, и плакала горючими слезами, но съела. Я ей за это принес шоколадку, она и шоколадку съела с горя.

— Ну вот, — говорю, — теперь вы тут выживете.

А Эдит посмотрела на меня сердито и говорит:

— Прекрасное у меня тут общество, ничего не скажешь.

А я пристегнул аптечку и перезаряжаю бластер. А она говорит:

— Куда это вы собрались, Марсэлл?

— Надо, — говорю, — взглянуть, куда это нас занесло. И насколько сильно крылья повреждены. Так что я собираюсь выйти.

Она сделала большие глаза.

— Ночью?

— Ну да, — говорю. — А что? Сейчас вот прожекторы включим…

— Так, — говорит. — Я ночью в чужом мире одна не останусь.

— Ладно, — говорю. — Как хотите. Можете идти со мной, можете лететь домой одна, маша ладошками, можете даже телепортироваться, если умеете — лично я не возражаю.

Уперла руки в бедра, сдвинула бровки, покраснела — выпалила:

— Не смейте так со мной разговаривать! Вы что, издеваетесь?! Вы что?! Я говорю — вы не можете идти!

— Если будете так мило сердиться, — говорю, — я вас поцелую.

— Вы, — говорит, — меня не уважаете. Вы не уважаете женщин.

— Наверное, так, — говорю. — Я — пират, негодяй, подонок всех обществ Галактики, убийца, злодей, подлец и, по секрету вам скажу, сексуальный маньяк. Так что я, пожалуй, пойду, если вы меня больше не задерживаете.

Тогда она меня просто испепелила взглядом на месте, но не нашлась, что ответить. А я включил прожектора.

И мы увидали, что у нас в оптике не ночь, а какое-то искусственное сооружение, закрытое сверху и закрытое с боков. И темно, потому что наша машина его пробила, провалилась внутрь и загородила своей верхней частью дыру, которая при падении образовалась в крыше этой штуки. И даже если сверху светло, вниз солнечный свет не проникает.