А прожектора осветили громадный тоннель с грязными стенками, выложенными, может, бетонными блоками, а может, каменными плитами — издали непонятно. И уходил тот тоннель куда-то вниз и вперед. И выглядел местом очень древним и заброшенным. И я подумал, что строители тоннеля уже лет триста не приходили его чистить, следовательно, он им не особенно нужен и на нас не рассердятся за то, что мы сломали в нем потолок.

Эдит смотрит на это дело, бледнеет и говорит:

— Марсэлл, что это?

— Не знаю, — говорю, — я тут никогда не был. Шахта, коллектор, может, кусок канализации, может, вход в храм местного божества — выбирайте, что вам больше нравится. Тут же нет указателя.

— Для вас, — говорит, — Марсэлл, нет ничего святого.

— Это, — говорю, — мы уже обсуждали. А теперь я пойду. У меня нехорошее предчувствие, что крылья наши в очень неважном состоянии. Хоть броня у меня и надежная, но вот навигационные системы могло совсем оборвать при таком-то падении. И, кстати, связи у нас нет. Совсем. Так что надо в темпе действовать.

Тогда она села, отвернулась, уцепилась за спинку кресла, чтоб не съезжать, пробурчала: "Не могли даже приземлиться как следует", — и замолчала. А я говорю:

— Вы не должны ни к чему прикасаться. Под страхом смерти. Понимаете, Эдит?

— Очень мне надо, — говорит.

— Может, вас лучше в каюту проводить? — говорю.

Повернулась и смерила меня взглядом.

— В каюте вам будет удобнее, — говорю.

— Опять, — шипит, — хотите меня запереть? Ни за что! — а в глазах плохо скрытая угроза.

Я понял, что мы так с ней битый час будем пререкаться. И что потом она попытается мне как-нибудь отомстить за мою неучтивость. А получаются у нее такие штуки отлично, и поэтому моему бедному звездолету угрожает окончательная гибель. И страх перед собственной участью Эдит не остановит — не такая она особа. И тогда я сделал вид, что вожусь с приборным щитом, а сам выбрал точный момент и столкнул ее с кресла. Ужасно негалантно.