Траур в стае, вот что. Вы слышали, наш Марсэлл пропал. Из «прыжка» не вышел. Может, релаксометры сбойнули? Нет, не дозваться. Может, некорректно вывалился в физический космос?

Хоть бы уж не мучался…

И ни с кем невозможно разговаривать. Любая тема сворачивает на Марсэлла. Лучше б уж в бою погиб — там, хотя бы, понятно, что сразу. А так…

Полунадежда.

Но Тама-Нго мне сказал:

— Знаешь, Проныра, я думаю, он еще появится. Вернее, мои духи так думают.

— Ирму скажи, — говорю.

— Ирм — Философ, Верующий В Великого Духа, Не Одобряющего Всех Остальных Духов, — говорит. Сущность монотеизма в изложении Тама-Нго. — Ирм не прислушается к моим словам.

Так что Ирму мы ничего не сказали. Но меня это утешило.

И вот, через солидное время после этого бедства, когда стая уже эту рану почти залечила и жизнь в секторе «Счастливый» мало-помалу вошла в обычное русло, сидели мы у Ирма в штабе и слушали свежие новости. И тут свежая новость буквально рухнула на космодром. Да с таким звуком!

Он не приземлился, нет. Он грохнулся, как сброшенный с самолета страус. Мейна содрогнулась.

Он выглядел так, будто триста лет лежал на дне огромного мусорного бака: слоя копоти на бортах было не видно из-за дымовой завесы — это у него защитные экраны горели. И заложусь — все, кто это видел, инстинктивно полезли в карманные аптечки за противорадиационными капсулами.

И, кстати, у всех, кто это видел, физиономии расплылись в улыбочках — разве только чужие не прониклись. А Ирм осклабился и говорит нежно:

— Марсэлл вернулся, туды-т его матушку…

Через минуту все на космодроме были — охотники, техники, девочки, медики — и все, стоя на сравнительно безопасном расстоянии, глазели, разиня рот и чуть не со слезами на глазах, на это явление. А Марсэлл со страшным скрежетом, от которого у народа волосы встали дыбом на всем теле, отдраил люк и спрыгнул на покрытие.