На улице все еще было темно. В окна бил дождь. «Народу на улицах пока еще не будет много», — подумал Дункан.

Он подошел сзади к цилиндру Пятницы, уперся в него ногой, а спиной в стену и начал подниматься по его поверхности вверх. Добравшись до верхней части стоунера, Дункан занял положение, подобное тому, в котором эмбрион находится в утробе матери, прижав колени к груди и упершись подошвами в холодную серую поверхность цилиндра. Немного передохнув, Дункан начал выпрямляться. Лицо его скорчилось в гримасе невероятного усилия. Цилиндр начал медленно наклоняться в противоположную сторону.

Внезапно, потеряв опору, Дункан упал и, проехав спиной по стене, свалился на бок. Удар оказался сильным, но не настолько, чтобы он не смог сразу же подняться на ноги. В это время цилиндр Пятницы, покачнувшись, рухнул на соседний стоунер, принадлежавший Четвергу, а тот, описав короткую дугу, с треском ударился о следующий. Получив столь мощный удар от своего молчаливого собрата, стоунер Среды, как и рассчитывал Дункан, начал наклоняться, словно в замедленной съемке, и в конце концов со всего маху шлепнулся своей верхней частью в самый центр большого круглого окна.

Пластмассовое окно вылетело из обрамляющей его рельефной рамы, будто иллюминатор во время авиакатастрофы. Все это сопровождалось ужасным скрежетом, какой способен произвести только пластик, бьющийся о камень. Кувырканье трех цилиндров произвело, наверно, столько же шума, что и храм, некогда повергнутый Самсоном

Дункан отчаянно сожалел о том, что не успел проделать все это до наступления времени дестоунирования. Люди, находившиеся в здании, возможно и не слышали шума от падения цилиндров, но вот не почувствовать вибрации было никак нельзя. Им, конечно, понадобится некоторое время, чтобы определить ее причины. А ему-то сейчас как раз время и было более всего необходимо. Хорошо бы, если выбитое окно подольше не обнаружили.