Электронагреватель распространяет приятное тепло. Жизель берет у меня пальто и указывает на диван. Я устраиваюсь так, словно должен дождаться на нем окончания военных действий. Включаю радио. В комнату входит медленная музыка. Я довольно улыбаюсь. - Коньяк или шампанское? - Ваши губы! Возможно, это не шедевр оригинальности, но моей медсестричке доставляет удовольствие. Она садится на диван рядом со мной. Если позволите, здесь я задерну штору. Во-первых, потому что то, что будет происходить после этого момента, вас не касается; во-вторых, потому что если бы я все же рассказал вам о наших подвигах, вы бы отложили эту книгу и пошли спросить свою жену, не хочет ли она сыграть партийку в ты-меня-хочешь-ты-меня-имеешь. Единственное, что я могу, вам сообщить, не нарушая приличествующей джентльмену сдержанности: у моей маленькой Жизель на высоте не только глазки и сисечки. О-ля-ля, дамы! Если бы вы видели ее попку, то лет шесть просили бы милостыню, лишь бы получить такую же. От нее просто глаз не отвести. Как медсестра она неплоха, но как любовница - просто фейерверк. Я нисколько не жалею, что воспользовался ее услугами как в том, так и в другом плане. Когда я заливаю в желудок стаканчик коньячку - уже одиннадцатый час вечера. Радио продолжает играть, но на него никто не обращает внимания. На этом звуковом фоне можно говорить проникновенные вещи, не боясь пауз. Но музыка заканчивается/и диктор сообщает, что пришло время сводки новостей. - Закрой ему пасть!- просит Жизель.- Ненавижу новости, которые читают по этому поганому радио. Я тяну руку, чтобы выполнить ее просьбу, и - увы!- делаю неловкое движение и опрокидываю на свои брюки стакан вина - Безрукий! - Ничего страшного,- говорит моя цыпочка.- Я смою это холодной водой. Жизель идет на кухню и возвращается с мокрым полотенцем. Пока она возится на столе с моими штанами, диктор заливается соловьем. Он рассказывает, что люфт-ваффе посбивало все английские самолеты, а америкашек вышвырнули из Северной Африки за меньшее время, чем нужно, чтобы сварить яйцо всмятку.