— А то, что их целый взвод был — это так, пустяк?

Масканин развёл руками. Муранов покачал головой и сказал:

— Скажи спасибо, что вахмистр тебя оттащил. Он тебя в лицо запомнил. Да не полезь ты в драку, тебя вообще не задержали бы.

Наступила пауза. Ротмистр не спеша попыхивал сигаретой, а Масканин потупил глаза. Он застыл. В голове стало пусто. Ни одной эмоции не обозначилось на его лице, только глаза — в них будто жизнь потухла.

— Жалеешь? — спросил Муранов.

Жалел ли Максим? Разве можно десять потерянных суток отпуска обозначить одной жалостью? Или самой желчной досадой? Эти десять суток он мог провести дома в семье. Десять суток как десять лет жизни. Бездарно потерянного времени не вернёшь и пенять на кого-то глупо. Да и не в привычке Максима было обвинять кого бы то ни было в своих невзгодах. А в груди у него всё клокотало.

— Все твои беды от тебя самого происходят, — заметил Муранов, растирая по полу окурок.

— Тоже мне новость.

— Мда… Всё-то ты понимаешь, Масканин, но упорно продолжаешь без мыла в жопу лезть…

— Я сам себе мыло.

Муранов хмыкнул, растянул губы в деревянной улыбке и выдал с поддёвкой:

— Уж это точно!.. Ты сейчас в интересном положеньеце находишься. По одной линии тебя к награде представляют, по другой дело возбудили. Хорошо, если вечным поручиком будешь.

— Я уже был вечным прапором.

— Ну что ты будешь делать… — досадливо сказал ротмистр. — Не смогу же я вечно с тобой сюсюкаться. Ну всё с тобой не так. В званиях растёшь, а наград лишают. Обычно наоборот. Со складом тем я едва расхлебался, теперь вот это… Тот майор на тебя такую вонючку накатал… — Муранов поморщился от собственных слов, подозревая, что употреблению жаргонных словечек тюремные стены поспособствовали. — Н-да…