Он подошел ко мне после боев и отозвал в сторонку, с хитрым прищуром глядя куда-то вбок, на нечто за моим плечом.

- Прошу меня великодушно простить, ваша милость, - сказал этот человечишко. - У меня к вам дельце.

Я высоко и надменно вздернул бровь, давая понять, что он забывается. Впрочем, при большом желании это можно было также расценивать как немой вопрос и побуждение продолжать.

Глашатай предпочел выбрать второй вариант.

- Э-э, видите ли, ваша милость, наше заведенье - в силу, так сказать, специфики - постоянно нуждается в бойцах. И по мере возможности стараемся восполнять их недостаток - за деньги, разумеется. Не подскажете ли вы...

"Да!" - подумал я. "Да, да! Вот оно!"

- Вы что же, милейший, думаете, что я торгую людьми?! - гневно вопросил я.

Человечишко затряс головой, как маятником.

- Что вы, что вы?! - воскликнул он, выставляя перед собой руки ладонями вперед. - Как?! Разумеется, нет! Но ведь существуют каторжники и колодники, - добавил он тем не менее, вкрадчиво и осторожно.

"Натурально, существуют".

- Но, милейший, как вы себе это представляете? Вам продают местных заключенных - многие из которых, замечу, известны толпе, ведь были осуждаемы привселюдно - и вы их тотчас выпускаете на арену. Их узна_ю_т. Догадываетесь, что дальше?

- Бог с вами! - замахал руками глашатай. - Их же нужно сначала муштровать, приучивать. Как же так - сразу на арену? Никак не возможно, даже при большом желании.

- _Я_витесь под подночь ко мне, с деньгами и охранниками, - велел я и, не дожидаясь ответа, ушел.

Ее высочество не слышала нашего разговора, стояла в сторонке. Я отвел ее во дворец, заперся у себя и стал ходить по кабинету, заложив руки за спину. Я размышлял.

А подумать было над чем.

Шут

"Племянница" плачет не переставая, с надрывом и самозабвенно. Искренне плачет.

"Братец" гневно смотрит на "куманька" - "куманек" ищет выход. Выхода нет.