— Вот за это кнута и отведаешь! Некоторые вещи знать надо обязательно! Вторая неделя пошла, как он здесь закрыт, а обвинение суду до сих пор не предоставлено. Ни слова о нем вообще — будто не было такого человека. Не говоря уже о том, что членовредительством здесь без суда занимаетесь. Раз так, то теперь он суду переходит, и уж суд, именем короля, решать будет. И скажи мне, болван: как он теперь пойдет на суд? На сломанных ногах? А?!

— Так надо подождать, пока заживут — на нем все быстро заживает, да и ломали мы с умом — аккуратно и бережно.

— Ну и болван же ты! Так! Бери моих солдат, хватайте этого обломыша, и тащите. Там во дворе тележку видел — вот на ней в темницу королевскую и отвезете.

— Так это — надо бы дозволение инквизитора получить.

— Инквизитор что ли, самолично тележкой распоряжается?! Бог ты мой! Да что ж такое у вас на тележке этой возят? Алмазы? А?!

— Мусор из камер и дерьмо — в подворье золотарей свозим, ниже по улице.

— Морда твоя лживая — не рассказывай, что без инквизитора к этой вонючей колымаге прикасаться нельзя! Если ты еще раз попробуешь что-то не то вякнуть, то прокатишься на ней сам. В то самое подворье, или даже в ров городской. Дело уже к вечеру идет — меня ужин ждет, а я здесь с вашим идиотизмом разбираться должен.

— Понял, ваша милость — не повторится. Сейчас: только в колодки закуем, и отвезем в целости и сохранности.

— В колодки? И ты всерьез думаешь, что он способен сбежать?! Вот же болван…

— Не знаю, способен или нет, а Барука он третьего дня, когда тот ему ноготь сорванный варом замазывал, так за ладонь ухватил и рванул ловко, что запястье сразу переломал. И это в беспамятстве. А в памяти что сделать может, так и страшно подумать… Силищи в нем как у пары быков. Сердце черное не шутка — в Империи за одно прикосновение к нему на сухой кол посадить могут, а ведь это неспроста. Кнут со свинчаткой по такому делу как благо принимают — легко, значит, отделался.