Н-ну… с нами нельзя так обращаться. Это же нецивилизованно, негуманно – нападать, хватать, переносить куда-то, в какие-то неведомые края, без нашего согласия… Заставлять работать. Мы – люди, мы требуем, чтобы нас немедленно вернули назад. Если вы решаете такие вопросы сами – ждем вашего ответа. Если нет – передайте наши требования вашим хозяевам. В таком случае, требуем встречи с ними. А иначе просто откажемся работать и лучше умрем от голода, чем будем заниматься принудительным трудом. Вы меня поняли? Дайте знак, подтвердите, что вы меня поняли.

Белецкий ждал хоть какой-нибудь реакции минуты две, но тщетно – Кубоголовый оставался неподвижным и молчаливым. Белецкий в сердцах плюнул в его сторону – плевок наткнулся на преграду и стек по невидимой стене, – повернулся, собираясь уйти и не возобновлять более бесполезные переговоры, и чуть не столкнулся со стоящим позади него полноватым мужчиной в очках и с аккуратной бородкой.

– Что же вы, господин хороший, агитацию-то тут разводите? – нахмурившись, прошипел толстяк. – Зачем же это вы угрожаете, зачем расписываетесь за всех? Оно и видно, что журналист. Любит ваш брат от имени народа выступать, хлебом его не корми, дай только настрочить что-нибудь от имени общественности, выразить, так сказать, народное мнение. Вы, господин хороший, от чужого-то имени не выступайте, не давали вам, видит Бог, таких полномочий.

Изложив полушепотом свои соображения, толстячок выглянул из-за плеча Белецкого и уже громко сказал, обращаясь к Кубоголовому:

– Не слушайте его, здесь не все так думают. От работы не отказываемся, поскольку понимаем, что делаем необходимое для вас дело, в котором, по-видимому, без нашей помощи вам не обойтись. Только вот нормы у вас уж очень непомерные, нельзя ли их уменьшить? И водичкой не мешало бы обеспечить, трудновато без водички. А трудиться будем, не сомневайтесь, важность этого труда понимаем и сознаем.

Белецкий, скривившись, обошел заискивающего толстячка и направился к передовикам.