Нечто подобное Динноталюц испытывал и сейчас, спустя сорок с лишним лет, лежа на пыльном ковре и притворяясь умершим от неведомого яда, притворяясь, как он понимал, исключительно убого и безыскусно. Ему, конечно же, никто не поверил, и в свете этого уход Сафа и Главного Гонца представлялся неоценимым подарком судьбы, избавившим посла от их обидных колкостей и, вместе с тем, подарившим ему шанс пусть ненадолго, пусть на несколько мгновений, стать единственным благодарным обладателем блеска застенчивости Харманы, не его жены.

Затаив дыхание, Динноталюц осторожно повернулся на другой бок и приоткрыл глаза. Прежде, чем посол успел сообразить, кто это, приподняв край скатерти, вглядывается в вечные сумерки, царящие под столом, будто в сказочной Северной Лезе, до его слуха донесся вздох облегчения и громкий шепот:

- Вам лучше, гиазир Нолак?

- Да, сладенькая, - сказал посол, надеясь, что отвечая шепотом на шепот, он смягчит фривольность своего обращения.

- А вы не хотите оттуда вылезти?

Динноталюц был в восторге - его дерзость осталась безнаказанной и даже заслужила поощрение, ведь ему, по существу, было предложено разделить ее ложество ("Общество" - одернул себя посол), а значит, Хармана находила его приятным собеседником и - как знать! - возможно, эта приязнь превосходила обычное сочувствие к лысеющему гиазиру из города, чье название давно уже перестало служить трепету врагов и уважению союзников.

- Хочу.

Чтобы не насмешить Харману каким-нибудь неловким движением, Динноталюц, прикидываясь усталым и измученным, очень медленно вылез из-под стола, так же медленно отодвинул свой стул, собрался было на него сесть, но, сообразив, что эта позиция, как сказал бы Нолак, лишена ряда преимуществ соседней, отбросил прочь медлительность и занял место Главного Гонца.