Динноталюц собрался было облегченно рассмеяться и, пользуясь случаем, как-нибудь сгладить плохое, как ему мнилось, впечатление, произведенное на сотрапезников попыткой одернуть поддельного невежу, но Главный Гонец, внезапно посмотрев на посла в упор, тем ревнивым тоном, который обычно призван предостеречь собеседника от отрицательного ответа, осведомился:

- Так вам нравится наш коронованный шут?

Эти слова, такие легкие и естественные в устах императорского любимца, низкородной твари, которая вчера, быть может, зазывала матросов с варанских галер насладиться прелестями небескорыстной любви на площади Одинора, сегодня носит шелковые рубахи со стрельчатым золотым шитьем и пользуется столовым прибором ценою в месячную выручку всех веселых домов площади Одинора, а завтра из-за нескольких строчек подметного письма, состряпанного будто бы иностранцем ("... а еще хочу сообщу вашу милостивую гиазиру лезущую в никакие ворота известием..."), станет очередной жертвой самосуда обитателей площади Одинора, эти же самые слова, сказанные Главным Гонцом, казались фразой на чужом наречии, которая, по невозможному стечению обстоятельств, в точности повторяет звучание тарского языка, вместе с тем заключая в себе иной, быть может совершенно безобидный, смысл. Его надлежало разыскать без промедления, поскольку трепетом ажурных крыльев стрекозы, борющейся с утренней одурью, к Динноталюцу вновь возвращалось предобморочное состояние, испытанное в тронном зале неоднократно, но все же не обретшее привычный вкус, позволяющий безошибочно распознать страх перед чернотой дверного проема, ведущего в комнату жены, или боязнь поскользнуться на мокрых ступенях лестницы из неотвязного сновидения, и эта непривычность лишала посла надежды укрыться за одной из знакомых шторок, изобретенных им, чтобы ограждать душевное спокойствие от посягательств беспокойного рассудка.