Динноталюцу хватало смелости признаться себе в том, что толкователь (он не был полностью уверен в существовании этих людей и чем больше доходило в город слухов об обычаях тарских поединков, тем слаще замирало сердце перед не просто непостижимо сложным, но еще и восхитительно запутанным строением Империи) из него получается никудышный, но не доставало отчаяния, чтобы вовсе оставить попытки понять чужое наречие, которым воспользовался Главный Гонец с целью показать, как посредством губ и языка можно вылепить из воздуха нечто недопустимое. В итоге поспешного перебора вариантов Динноталюц пришел к заключению, что ему следует рассматривать плод стараний своего недоброжелателя (он силился убедить себя в беспристрастности Главного Гонца, но самые несокрушимые доводы лопались, как грибы-дождевики и выпускали в лицо облачко горькой пыли при мысли о зловещем жужжании шершней, которым полнилось его вчерашнее "южжжанин") как приглашение к игре, именуемой "Либо я умалишенный, либо вы - болван" или чуть-чуть иначе: "Я, конечно, умалишенный, но зато вы - болван".

Выбрав первое, он наколол на вилку маринованную улитку и, завороженно созерцая лакомый пепельно-сизый мясной комочек, произнес:

- Ваш государь само великолепие.

Саф неприлично захохотал, поперхнулся и, сплевывая мелкоскопические птичьи кости, заговорил сквозь душивший его кашель:

- "Само...", кха-кха..., "...великолепие"! ...кха... Лучше не... кха-кха... скажешь... кха-кха-кха...

В это время с другого конца стола, который возглавлялся императором и его супругой, полностью невидимыми из-за порядочного расстояния ("...в полет быстроперой стрелы", как выразился бы Аллеротет Древний), помноженного на завалы сытной еды и изысканной снеди, докатилась волна здравицы, провозглашаемой в честь посольства из Орина, чьим единственным представителем на сегодняшнем торжестве был Динноталюц. Когда над столом взметнулись пятьсот кубков ("Здесь каждый, решительно каждый - даже женщина - переодетый гвардеец.