Абигайль хихикнула и покраснела, когда Шобана взглянула на нее с триумфальной ухмылкой. Шобана знала, как сильно смущалась Абигайль всякий раз, когда хихикала. Дочери землевладельца не полагалось такого делать. Кроме того, она считала, что это делает ее саму похожей на двенадцатилетнюю.

— К вашему сведению, — сказал четвертый человек в отсеке, — Оскар Сен-Жюст выглядит честнее и вызывает больше доверия, чем это удавалось когда-либо в жизни нашему Айтшулеру.

Желание Абигайль хихикнуть внезапно исчезло. Она не могла точно указать, что ей не нравится в тоне Арпада Григовакиса, но то, что должно было прозвучать ещё одной дружеской подначкой, показалось неприятной колкостью, произнесенноё с хорошо поставленным акцентом высшего общества Мантикоры. Церковь всегда учила, что Бог предлагает хорошее, чтобы вознаградить за плохое в жизни человека, если только он продолжает быть открытым, чтобы это своевременно распознать. Абигайль была готова принять это на веру, но пришла к подозрению, что и обратное было истинно. И присутствие Григовакиса на борту “Стального кулака” как противовеса Шобане казалось еще одним подтверждением обоснованности её подозрений.

Гардемарин Григовакис был высоким, хорошо сложенным, таким красивым, что она была уверена в том, что своей правильностью его черты были обязаны биоскульптору — и неприлично богатым даже по стандартам Мантикоры. Он также был отличным студентом, судя по его оценкам и месту, которое он занимал по окончательным результатам в их классе. Что, к сожалению, не делало его приятным существом.

— Я уверен, что если Сен-Жюст и выглядит честнее меня, — ответил Карл намеренно легким тоном, — то только из-за изощренной обработки изображения комитетом открытой информации.

— Да-да, конечно, — согласилась Шобана, присоединяясь к попытке удержать шутливый тон разговора.

— Ты тоже так думаешь, Абигайль? — спросил Григовакис, блеснув нереально идеальными зубами в улыбке, которая, как всегда, несла оттенок снисходительности.