Завизжали тормоза, переднее колесо ударилось о бордюр пешеходной дорожки, перескочило через него, автомобиль подпрыгнул и остановился. Я выключил фары и прислонился к дверце. Было очень темно, машина слегка покачивалась, словно передние колеса повисли над пропастью, и я тихо сидел, задерживая дыхание и прислушиваясь.

Надвинулся рокот мотора, наскочил свет фар и пошел плясать, отлетая от лобового стекла. Преследователи проскочили чуть дальше, но тут же дали задний ход и тоже погасили фары. Захлопали дверцы. Я замер. Дверца открылась - и я выпал на твердый холодный асфальт, постаравшись не удариться головой.

Вероятно, это было лучшее из всего, что я мог придумать в подобной ситуации. Я лежал ничком, щеку мою кололи песчинки, а двое, чиркая спичками, молча вытаскивали из машины водителя. Потом один из них закурил, а второй сказал:

- Попробуем столкнуть.

Глаза привыкли к этой странной вездесущей темноте и я увидел, что преследователи уперлись руками в багажник моей машины. Машина медленно, словно нехотя, канула за пешеходную дорожку, внизу застучало, грохнуло, осветив их манекенные фигуры в черных плащах - и стало затихать с потрескиванием.

- Давай обоих для надежности, - произнес один из них и надо мной раздался щелчок взводимого курка.

Конечно, можно было проверить ситуацию на театральность. Конечно, можно было выждать до конца. Но где гарантия, что сцена из спектакля закончится с моим театральным, то есть ненастоящим убийством? Где гарантия, что убийство будет ненастоящим? Гарантии не было. А жить я привык. Жить мне нравилось.

"Вот если бы сначала подумать, а потом сделать, - говорила рассудительная моя Алена Ткаченко, имея в виду поспешные действия Ивана Грозного в случае с сыном, - тогда бы и делать не пришлось".