В эту секунду со всех сторон поднимается такой гам, что его уже не слышно. Кричат, во всяком случае, на него. Трудно сказать наверняка, каковы их общие чувства - такое впечатление, что тех, кто шумно выражает согласие столько же, сколько и тех, кто поливает его последними словами, причем каждый их них проспиртован не меньше, а то и больше, чем он. Я начинаю терять ориентацию; похоже, алкогольная истерия еще более заразна, чем ее трезвая разновидность.
Просто поразительно, как быстро Молли запрыгивает на скамейку рядом со мной и начинает махать руками, требуя тишины. Еще удивительнее то, что гомон вокруг разом стихает, от чего она столбенеет, как и все остальные, включая меня.
Молли откашливается и четко произносит:
- Дайте человеку закончить.
Повисает долгая пауза, пока до всех доходит. Наш теоретик СМИ с короткими рукавами тоже взбирается на скамейку рядом с волосатиком и оглядывает собравшихся.
- Правильно, - говорит он, - дайте мне закончить, это очень важно. Эти самые средства массовой информации захватили слишком много власти, вот. Слишком много власти захватили, получается, если на тебя не смотрит поганая телекамера, то ты никто. Ловко это у них получается, если ты не в телевизоре, значит ты пидор.
- Ты кого пидором назвал? Сам такой! - кричит кто-то из толпы.
- Да, я не то имел в виду, - кричит чувак, но все опять начинают галдеть и спихивают его со скамейки. Тощая, как проволока женщина с плохо прокрашенными волосами цвета меди занимает освободившееся место и, требуя тишины, вздымает вверх похожие на две палки руки.
- Не только СМИ, - ревет она хриплым, но внушительным голосом, - прямо церковный орган, который смолит по три пачки в день. - Это папарацци, это месть папарацци! ?ни давно уже объединились с темными силами, а когда мы два года назад попытались избавиться от них, они поклялись расправиться с нами раз и навсегда.