Фон Гертер думал. Это длилось всего лишь мгновение, но ожидание показалось летчику нестерпимо долгим.

Капитан Гейли не был трусом. Четвертый год он служил испытателем — это что-нибудь да значило. Но впервые в жизни его парализовал страх — жуткий, смертельный страх, от которого дрожали руки, бешено колотилось сердце и мысли, как капли ртути, метались, дробились и ускользали.

Под фюзеляжем “Атланта”, в нескольких футах от кабины, висела неотделившаяся ракета с водородным зарядом. Взрыватель стоял на боевом взводе — и никакие силы уже не могли предотвратить взрыв. Если из-за вышедших из повиновения приборов самолет снизится — будет взрыв. Если кончится горючее и самолет спланирует — будет взрыв. А моторы, пущенные автопилотом на полную мощность, ревели, пожирая горючее…

“Взрыв, взрыв, взрыв…” — бешено пульсировало в сознании Гейли. Взрыв, от которого возникает ослепительный, затмевающий солнце клубок огненных вихрей, а потом для него, Гейли, наступят вечный мрак и небытие. Водородный взрыв, от которого и ракета, и самолет и он, Гейли, разлетятся на молекулы, на атомы, превратятся в пустоту, в ничто.

Гейли верил во всемогущество Бомбы. Его много лет убеждали в этом газетными статьями, кинофильмами (“Смотрите, смотрите, что стало с Хиросимой!”), секретными — только для офицеров! — инструкциями. Радиусы действия Бомбы, разрушительный эффект, оптимальные высоты взрывов — десятки, сотни цифр были спрессованы в глубинах памяти. И сейчас, рванувшись с силой отпущенной пружины, эти цифры вытеснили из сознания все остальное. “Взрыв, взрыв, взрыв…” Это слово вертелось, как точильный круг, высекая мысли искрами: Почему бортинженер не пошел в полет? В шесть вечера надо быть в баре… Горючего осталось минут на сорок…” Искры гасли мгновенно.