Но Джон Гейли был опытным пилотом, и, когда его сознание на мгновение освободилось от давящей силы ужаса, он сразу же — с беспощадной ясностью — увидел, в чем дело. В какой-то ничтожный отрезок времени он понял: “Атлант” вышел за пределы полигона, и там, на земле, приняли меры — навстречу обреченному самолету взлетели управляемые снаряды “Циклон”.

Это была всего лишь тысячная доля секунды, но тренированный мозг летчика-испытателя оценил обстановку. Гейли увидел все — и высоту “Атланта”, и его курс, и его скорость, и расстояние до снарядов…

— За что?! — крикнул он, отталкивая микрофон. На него вновь навалился ужас и стиснул сознание. Его расстреливали, хладнокровно расстреливали!

— За что?! — он схватил микрофон. — За что?!

Ответа не было. Там, на земле, слышали его, но не отвечали. Они боялись ответить и убивали его втихомолку. Рация работала. Они слышали его, но молчали, подло молчали!

Это слово, как плотина, повернуло бушующий поток мыслей. Его охватила ярость. Теперь он был уверен, что спасся бы, обязательно спасся бы, и только снаряды отрезали путь к спасению. Снаряды отбирали у него целую вечность — двадцать минут.

Земля молчит, предательски молчит, но рация работает, и он будет кричать — всем, всем, всем! Они не имеют права его убивать.

Он вцепился в регулятор настройки. Рация повиновалась ему, он мог действовать, и это сразу отсекло ужас. Гейли быстро выключил УКВ, он будет говорить на коротких волнах — пусть его слышат пассажирские самолеты, океанские суда, радиолюбители, пусть его слышат все!

Ровно гудела рация — единственный прибор на самолете, готовый покорно служить человеку. Но Джон Гейли не знал, что говорить. Он искал слова — и не находил. Он не мог обвинять тех, кто сейчас наводил на него “Циклоны”: эти люди выполняли приказ и защищали себя от обезумевшего самолета. Он не мог обвинять Гертера, потому что Гертер сделал все возможное для его спасения. Он не мог обвинять тех, кто построил автоматы: в испытательном полете можно ожидать любых случайностей.