Он не знал, что ее привело к нему, то ли боль одиночества, то ли просто женская тяга к покровительству мужчины. Он не знал о ней практически ничего и, честно говоря, узнавать не стремился. Его устраивало это незнание. Он боялся проникать в глубь незнакомого человека, боялся привыкнуть к нему и узнать его печали и беды, его тоску по несбывшемуся и беззащитность перед смертью, потому что всего этого было в избытке в нем самом.

Сперва - прикосновение к чужому человеку, когда начинаешь выделять его среди других, запомнив голос, походку, манеру разговаривать, потом проникновение болезненное и тягостное, когда приходится погружаться в чужие глубины, теряя что-то свое, невольно приобретая несвойственное тебе, нежеланное, чужеродное... Он не сходил с дивана, ему казалось, что предметы сработаны из картона или, более того, из бумаги, а тело его было живым, весомым, давящим на все это, бутафорское и лживое. Болела голова, было боязно ступить на хрупкий пол и подойти к полке с анальгином.

- Господи, - сказал он вслух, - мне страшно.

- Ну и дурак, - тихо проворчал старческий голос с потолка. - Это называется не страхом, а похмельем. Пей воду и терпи. Не ты первый.

- Ты подслушивал? - с подозрением спросил Климов.

- Еще чего! - с пренебрежением сказал сосед и даже, кажется, сплюнул. Это совсем неинтересно. Теперь ты счастлив?

- Конечно нет. С чего ты взял?

- Но ведь ты нашел женщину. Тебе этого не хватало?

- Совсем не так! - возмутился Климов. - Мне нужна моя жена и мои дети. И больше никто. Эта женщина мне ни к чему. Она чужая.

- Была чужая, может стать своей. Приручи. Хотя, мне сдается, что она тебя скорее приручит. Ты ведь слабенький, маленький, ты ведь у нас ангелочек.

- Не издевайся, - хмуро сказал Климов. - Если ты Бог, то помоги мне.

- С чего это ты взял, что я Бог? Я твой сосед.

- Ну, тогда помоги как сосед.

- А я некоммуникабельный! - ехидно заявил сосед. - Моя хата с краю. И вообще, что мне, больше всех надо?