Да уж, злободневная история, нечего сказать. Я мучительно пытался сообразить, на сколько может хватить трем здоровым молодым мужикам запасов провианта, уместившихся в наших рюкзаках. Мох под ногами пружинил все явственней, кроссовки хлюпали и бессовестно промокали. Я тихо злился на себя: ведь мог же надеть резиновые сапоги, вон, Илюха, шлепает себе по чавкающим кочкам и в ус не дует. А я поленился тащиться через пол-Москвы в резине и теперь расплачиваюсь мокрыми ногами.

Витька с усилием выдернул высокий армейский ботинок из черной грязи:

– Ты нас, Сусанин, в болото не заведешь?

Илюха обернулся - на физиономии всегдашняя безмятежность.

– Да разве ж это болото? Так, недоразумение одно. Не боись, прорвемся.

И почавкал дальше. А через десяток шагов я ухнул в топь.

И сразу от души: нога ушла в жирно чавкнувшую гнусь по самое не балуйся. Я даже охнуть не успел - ляпнулся в грязь сразу и ладонями, и физиономией. По затылку хлопнул набитый рюкзак, окончательно впечатывая лицо в холодную слизь. Я дернулся, судорожно хватая воздух, почему-то не заорал, только пыхтел, пока выбирался.

Орали попутчики. Я ни слова не разбирал, но суетились они здорово. Тыкали мне какие-то палки, тянули руки. Ругались. Оба. А мне в тот момент самым важным казалось не потерять кроссовку в чертовой глубине, потому что куда я денусь потом в лесу, разутый. И я изо всех сил скрючивал ногу, тянул носком к себе и, кажется, даже упрашивал кроссовку не сниматься, надеюсь, что только мысленно.

Они меня вытащили, конечно, и даже обутого. Вот только грязного с ног до головы и мокрого. И злого до чертиков. И без фотоаппарата. В смысле, его тоже выловили, вот только толку от него теперь... Даже батарейка оказалась грязью заляпана, чего уж там говорить о пленке. И вспышка враздрызг, удивительно, обо что это она - не об жижу ведь.