Звезды мчались мне навстречу, а ветер трубно гудел однообразно-торжественный гимн полету во мгле. Земля оставалась далеко внизу, и не было дела мне - стремительному и сильному - до мелких проблемок смешных муравьев, копошащихся там, внизу. Мощные крылья несли меня ввысь и вдаль, к невидимому за краем земли солнцу, чье золотое сияние оставило отблеск на моей чешуйчатой шкуре.
Я очнулся ровно в той же позе, за столом, и обнаружил, что прошло четверть часа, не больше. Я даже не плюхнулся физиономией на бумаги, только уронил стакан с водкой, и сивушно воняющая жидкость залила добрую треть рисунков. Я скомкал их все в огромный бумажный шар и швырнул в угол комнаты. Торопясь, отставил бутылку, суетливо бросил на стол краски, карандаши. Ощущение стремительной легкости полета все еще было со мной, и я знал - сейчас все выйдет как надо.
Дракон получился гораздо более живым и натуральным, чем все мои эльфы-гоблины. Взгляд его даже в плоскости рисунка лучился насмешливым пониманием, а гладкая шкура блестела драгоценными искрами. От него прямо исходила аура силы и спокойствия. Это был именно тот дракон, которого я хотел увидеть.
Ни тогда, ни позже я не задумывался над причинами внезапного видения. Нет ничего проще: если зациклиться на какой-то идее, сознание начинает прорабатывать ее уже без твоего участия. Увидел же Менделеев во сне свою таблицу. Ну а я - своего дракона. Подумаешь!
Вот только я продолжал летать во сне. А из глубин навечно, казалось бы, и накрепко прорационализированного мозга всплывало дикое, невозможное желание: увидеть живого дракона.
Эта идея выглядела дурацкой даже для фэнтезийного рассказа, накарябанного шестиклассником. А уж в мои годы, да при моих материалистических мозгах... Но с выползающими из подсознания химерами не поспоришь, остается лишь мириться. И я стал тихо лелеять немыслимую встречу с драконом в воображении. Я представлял, как уткнусь лбом в теплую жесткую шкуру его крыла, а дракон примется рассказывать о путях звездных и земных, и я пойму, наконец, к чему вся моя рутинная жизнь без ожидания просвета. И буду долго-долго смотреть в его глаза, полные вековой мудрости, порожденной этой мудростью грусти и затаенного юмора.