Я разбивал зеркала. Думал, что если мне удастся найти и разбить самое главное зеркало – смерти неоткуда будет прийти. Самое главное зеркало, в котором отражаюсь настоящий я. Не тот, кто сладострастно пялился на дохлую кошку, примеряя к себе ее разбитую голову. И не тот, кто послушно отвернулся и верил, что с хорошими мальчиками такого не бывает. В главном зеркале отражался тот, кто орал от ужаса, заглянув в глаза смерти.

Я пытался разбить дверь в ее душный мир, наполненный визгом тормозов. Я не знал, какое зеркало станет дверью, и бил все подряд. Бросал камни в витрины и убегал – на следующий день зеркала вставляли снова. Разбивал карманные зеркальца своих подруг – а на следующий день, краснея, вручал им новые, купленные в сверкающем магазине. Я избавился от всех зеркал в доме и брился вслепую – но по ночам они вползали в дом темными квадратами окон.

И в это лето, такое же жаркое, как то, двадцать пять лет назад, в это лето, когда смерть подъехала вплотную на смердящем выхлопами желтом автобусе, – в это лето я перестал бить зеркала. Я устал искать. Не уверен, что можно найти. Мне страшно.

Я задел плечом какого-то человека. Он липко уставился на меня – маленький, редкие пегие волосы, весь какой-то пыльный… Серая пыль в складках одежды, в глубоких морщинах на лице. Серые от пыли тусклые ботинки, пятна пота, расплывшиеся под мышками – такой же грязный и перегревшийся, как вся эта улица… Я отвернулся, но тут прохожий как-то странно всхлипнул и забормотал:

– А мертвые звери лежат, на улицах лежат, смотрят… Смотрят. На меня, в глаза мне смотрят! – человечек задергался, выпучил глаза, с ужасом глядя на мостовую. – А я – им в глаза, не могу отвернуться, не могу… Глаза у зверей мутные, круглые, и в каждом глазу отражаюсь… Отражаюсь! В одном глазу – на маму похож, в другом – на себя в детстве, когда варенье воровал, и только в третьем, посередке – на себя похож настоящего. Только в третьем настоящим отражаюсь! А третьего-то глаза и нет, нееет его!