Улица как-то странно дрожала и колыхалась. Линии предметов теряли четкость, контуры расплывались, а с неба стремительно опускалась белесая пелена, растворяя карикатурные облака и покрасневший диск солнца. Из-под меня пропала вдруг одноногая скамейка, и я полетел навзничь, автоматически сгруппировавшись в ожидании удара о забор. Однако, его тоже не оказалось, и я с лету погрузился в тот самый серый туман — или чем он там еще был? Рюкзак бесследно исчез в блеклой мути, руки не могли нащупать никакой опоры, хотя лежал я почти горизонтально, и только ноги до колен чувствовали комкастую твердость засохшей глины.

С трудом подавив подкатившую тошноту, я медленно сел в тумане и в полуметре впереди смутно разглядел собственные потрепанные «кроссы». Тогда одним рывком, сжавшись в комок, я выкатился на середину улицы, которая уже не была улицей, а лишь темной извилистой лентой, выходившей из тумана и уходившей в никуда, причем оба эти конца быстро укорачивались.

Стало холодно. Я обхватил руками колени и прижал к ним клацающий подбородок. Передо мной вдруг возникло узкое пергаментное лицо Доктора. Оно досадливо поморщилось и сказало:

— Ты должен успеть до ночи, сынок. Конечно, можно и переждать, но если сон окажется без сновидений, я тебе не завидую. Честно! Имей это в виду… Гхм-м, само собой, мы тебя вытащим, но… твой собственный рассудок… черт его знает! Ты отлично выдержал тест на сенсорное голодание, но здесь — другое, понимаешь?.. В общем, как говорится, держи хвост пистолетом и… постарайся успеть.

Я сглотнул.

Лицо исчезло.

Улица кончалась.

Холод усилился.

Я закрыл глаза и стал вспоминать…

…Комната была большая и светлая. И отец тоже был большой и светлый. От своей улыбки. И мама светилась от его улыбки. Все светилось, когда он улыбался. А я визжал, когда он подкидывал меня под потолок.