И вот теперь бронзовокожий люд пел, мерно раскачиваясь и хлопая себя по бедрам, теперь он снова был весел и доброжелателен и знать не хотел, что уже завтра, как и вчера, каждый из собравшихся здесь вновь возьмется за мотыгу, если он крестьянин, за резец камнетеса, если он ремесленник-строитель, а то и за боевую палицу, если воин он. И будет жить ожиданием следующего праздника. Пение прервалось радостным воплем: на коллонаде, изнутри примыкавшей к стене (он только теперь понял, что это задняя часть храма, где скрылись носильщики), появились двое. Как раз носильщики это и есть, хотя уже друие. И, раскачав, словно бревно, швыряют внутрь, на груду трупов, чей-то торс - голубая грудь, ноги отсечены... Ноги? У всех, кто лежит сейчас на поле смерти и служит пищей, отрублены ноги. Даже не отрублены, а аккуратно вычленены по тазобедренному суставу. У того же, в чьей груди оказался датчик (как, как он там мог оказаться?!), вдобавок еще и голова снята. ...Человек, выходящий с тем же, с чем и вошел - с пустыми руками вообще-то мог вызвать подозрение. Но стражи даже не покосились, на него когда он прошел между них. Им все равно. За стеной еще пели.

* * *

II

...Снежная целина будто вспорота чем-то громоздким, волочимым плашмя. Вот и то, что волочили - тяжелое бревно. К бревну цепью прикован капкан о двух пружинах, в капкане же - волчья лапа в сосульках смерзшейся крови. Дальше снег потревожен слабо - лишь идет по нему волчий след, трехлапый, ковыляющий. Вскоре он выравнивается; и вот уже тянется ровная цепочка следов, так что трудно разобрать, на трех или на четырех лапах трусил зверь... И следы крови почти исчезли... Это было во время одной из спасательных экспедиций (конечно, не на волков охотиться он отправлялся - какое-то из побочных событий, случайное, но яркое воспоминание). И вообще - не было, а будет. Если будет. Но главное, что будет оно не сейчас и не здесь. Хотя - как сказать... Нет здесь снега, нет таких капканов. Нет и волков, если уж на то пошло.