Да, их угнетали. Только вопрос: сами ли они поднялись? Или их злобу и глупость кто-то просто использовал? В любом случае, как только к власти пришли такие, как они, начались казни. Якобинцы убивали целые семьи, женщин и детей, лишь потому, что те были — аристократы! И странным образом их имущество оказывалось… Ну, оно всегда у кого-то «оказывается», верно? Я очень рад, что Франция смогла стряхнуть с себя и братьев Робеспьеров, и всех остальных. Теперь террор можно закончить. Но санкюлотам из предместий это не по душе. Ведь тот, кто не желает трудиться, не хочет учить своих детей ничему, кроме злобы, всегда останется нищим. Терять им нечего, но кровь они любят. Я рад, что Баррас и другие показали им цвет их собственной крови, когда расстреливали рабочих.

— Вы как-то… удивляете меня, Ханс… — Остужев как бы невзначай положил руку на чемодан, за которым на сиденье лежал пистолет. Уж очень разошелся пруссак. — Если на то пошло, то скорее я должен защищать аристократов, а вы — санкюлотов.

— Много вы обо мне знаете! — Ханс добродушно рассмеялся. — Так вот о людях с мушкетами прямо тут, в сердце Парижа. Санкюлоты побеждены, Александр, предместья залиты кровью. Кому теперь пора взяться за мушкеты?

— Роялисты? — Остужев усмехнулся. — Парижане никогда не поддержат сторонников короля. Они будут драться до последнего, и санкюлоты, и буржуа. Против роялистов сплотятся все.

— Да? А почему крестьяне Вандеи продолжают сражаться за короля, который их угнетал, за ненавистное всем духовенство, даже зовут на помощь вечных врагов-англичан? Все это странно, не правда ли? Вот сядет иной человек за стол, образованный такой человек… Ну хоть бы ваш начальник, герр Штольц. Сядет и расскажет, как все устроено, кто за кого и кто против кого. А потом выйдешь на улицу, тряхнешь головой, да и увидишь, что все как-то совсем иначе.

Еще в самом начале их поездки Карл Иванович учил Остужева никому за границей не доверять. Уже в Польше стал требовать, чтобы Александр всегда был при оружии.