— Ну, вот этот, с которым вы тут бегали, я видел.

— Ах, этот... Нет, Арнольдик, нельзя.

— Подарите!

— Да нет же и нет! Он самому мне нужен. Ты же знаешь, Аделаида Ивановна пишет с меня картины... Зачем он тебе?

— Я буду стрелять по птичкам.

— Нет, не годится, Арнольдик, я тебе арбалет не дам.

— Ну хорошо, хорошо, я скажу вам всю правду: я так ужасно тоскую в этих сарматских степях, я, может быть, даже умру от тоски... и если бы хоть что-нибудь, ну хотя бы вот этот арбалетик... о! арбалетик напоминал бы мне о моей милой Бургундии, о славном, добрейшем герцоге...

— Ладно, ладно, Арнольдик, не плачь. Бери. — Штурвальный протягивал кавалеру арбалет, тот, вцепившись в него, исчезал в багажнике и захлопывал крышку.

Весь экипаж рассаживался по местам: Уриил — на заднем сиденье, Аделаида Ивановна справа от штурвального на переднем, Ангел стоял на капоте. Автомобиль взвывал, выбрасывая из-под колес лоснящуюся пыль, выезжал на горячий асфальт, над которым покачивались и клубились, как водоросли, прозрачные струйки марева, и мчался к югу, к морю. «Бургундии герцог с супругой своей, — напевал штурвальный, придерживая руль одной рукой, — в чертог золотой удалился...»

— Вы чувствуете, здесь уже пахнет кипарисами, — сказал штурвальный, защелкнув последнюю кнопочку на замшевых шортах; панталоны с фиолетовыми лампасами он небрежно скомкал и засунул в кармашек своего сиденья. Аделаида Ивановна промолчала, она потуже закуталась в плед и закрыла глаза. Уриил неуверенно произнес:

— Чувствуем.

На его пиджачке была одна, чрезмерно большая пуговица (вторая сверху), которую он, беспрестанно зевая и с трудом уже двигая сонными пальцами, старался загнать в петлю, но пуговица не поддавалась, она даже как будто подсмеивалась над усердием Уриила, самодовольно хихикала, выскальзывая из его пальцев, и там, в каком-то текучем пространстве, куда его увлекало это упрямое единоборство, Уриилу показалось, что не он, а именно эта пуговица сказала: «Чувствуем».