Штурвальный, посмеиваясь, открывал багажник — высвобождал печального акробата. Тот, конечно, не думал спускать тебе с рук твою простодушную шалость. Он подхватывал трость и, держа ее на весу (как сачок для пленения ветреных бабочек), осторожно крался к кабине, чтоб застигнуть паршивца врасплох. Но ты уже был на капоте. И ты был медный. И брань кавалера, его ловкие оплеухи доставались (а жаль!) не тебе...

— Уриил! Ах, ты ж, подлый мальчишка! — злобно шипел старичок, сжимая в холодных пальцах ухо сонного пассажира, хрупкое крылышко пойманной бабочки. — Не прикидывайся, негодник, ты ведь не спал! не спал! — Крылышко дважды щелкало, нагреваясь от боли. — Ты для чего повернул этот ключик, а? говори!.. Ты хотел погубить кавалера?!

— Я нечаянно, господин кавалер...

— Высокородный! И благородный!..

— ...и достославный, и досточтенный, и достохвальный... — воодушевленно подхватывал пленник, потихоньку выдергивая из ослабленных лестью пальцев онемевшее крылышко, — ...и досто-черт-его-знает какой! — добавлял он уже на свободе, обрекая злосчастное дело о ключике на самый печальный исход в случае, если побег из-под стражи окажется неудачным — каковым он и был бы, не очутись на пути кавалера, мигом пустившегося в погоню, Аделаида Ивановна, которая все это время стояла на самой макушке холма и, приподняв с полдюжины юбок, расправляла морщинки на алых чулках, подвязанных желтыми лентами.

— Посмотрите, Арнольд Владиславович, — говорила она, ухватив кавалера за шиворот, — в тот момент, когда сам кавалер должен был ухватить беглеца, — какой я веночек сплела...

— Из ромашек? — спрашивал кавалер, возбужденно двигая ножками: он висел над асфальтом, приподнятый властной рукою Аделаиды, — представление, увы, продолжалось.

— Из колосочков, мой козлик. — Она аккуратно ставила старца на ноги и, нагнувшись к нему (он едва доставал ей до пояса), подносила венок к его лицу, гладко выбритому и совершенно безбровому.