Брови он иногда приклеивал; у него был особый футляр, изнутри отделанный бархатом, в котором лежали рядком, как драгоценное ожерелье, четырнадцать пар бровей различного цвета; кавалеру нравились белые — он приклеивал их не туда, где полагалось расти настоящим бровям, а значительно выше, отчего любую гримасу, даже если она была вызвана гневом, легко было спутать — на это, видимо, был и рассчитан весь фокус — с гримасой невинного умиления.

— Ах, Аделаида Ивановна! Как хорошо, как чудесно! — лепетал кавалер, разглядывая венок со всех сторон и жеманно трогая его пальчиками, на которых дружно мерцали овальные ноготки, отполированные до голубого сияния. — А вы мне его подарите?

— Подарю, подарю, мой плюгавенький рыцарь, мой благородный гномик, я для вас его и сплела!

— О!.. О!.. Вы думали обо мне! — восклицал кавалер; и дрожащие слезы (он так пылко размахивал кулачками, изображая приступ восторга, что даже убил на лету стрекозу, ударив ее шпинелевой запонкой) переполняли его глаза; разгораясь все ярче и ярче, они превращались в крупные капли и выкатывались попарно на голую сцену безбрового личика, которая уже не могла приглушить их фальшивого блеска, — кавалер это чувствовал, но приклеивать брови прямо по ходу спектакля он никогда не решался. Впрочем, однажды — ты помнишь, мой ангел, — на автомобильной стоянке возле дорожного ресторана с оранжереей, где штурвальный и Аделаида Ивановна долго обедали за пластмассовым столом под лимоном, он это попробовал сделать. Штурвальный застал у него в багажнике какую-то старушонку, пьяненькую, в зимнем пальто, по-видимому, дворничиху. Они сидели на сундуке и играли в кости. Дворничиха курила, сквернословила, называла кавалера «вонючим мерзавцем» и даже плевала ему на брюки (ее плевками был изгажен вообще весь багажник), но кавалер не обращал на это ни малейшего внимания, его щеки пылали от возбуждения, он выигрывал; дворничиха охапками вытаскивала из-за пазухи казначейские билеты и в ярости пыталась впихнуть их в смеющийся рот кавалера: «На, на, удавись!» — кричала она.