Дворничиху штурвальный прогнал, вернув ей деньги из своего бумажника — значительно больше, чем она проиграла. А кости, черные с красными точечками, он у кавалера отобрал («Как не стыдно, Арнольдик!»), и тогда кавалер разрыдался; он умолял вернуть ему кости, он топал ножками, хватал себя за грудь, падал на колени, снова вскакивал и между прочим приклеил брови, незаметно вытряхнув их из футляра в носовой платок, который затем он приставил к лицу, делая вид, что вытирает слезы; брови приклеились, но только сразу три пары, и притом все три вверх ногами. Штурвального это ужасно развеселило, он хохотал, попросил кавалера наклеить еще две пары. «Вот теперь отлично, Арнольдик! Теперь у тебя на лбу — две пагоды!» ...А глазки твои, как озера... Боже мой, штурвальный, штурвальный, до чего же любил он сравнения! Стоило им подвернуться ему на язык, и он становился беспечным и благодушным... Он бросил кости под ноги кавалеру (выпало три единички), кавалер тут же схватил их, спрятал в кармашек жилетки, а штурвальный ушел расплачиваться за стоянку, весело подпрыгивая на ходу, напевая, насвистывая. И потом еще, за рулем, обрывая на полуслове турецкую песенку, он декламировал на все лады терцину Данте: «Нет, ты только послушай, Адочка, какая бездна чувств в этих строчках, и это в точности о нашем Арнольдике:

Когда кончается игра в три кости, То проигравший снова их берет И мечет их один, в унылой злости...»

...Но ведь не проигрывал, не проигрывал никогда нетленный рыцарь Золотого Руна!..

— О Аделаида Ивановна, — продолжал кавалер; венок из пшеничных колосьев он уже надел, сильно сдвинув его на затылок, а слезы на всякий случай смахнул, — вы добры и прекрасны, как Изабелла Португальская, и я даже могу сейчас стать перед вами на колени!

— Вздор! Вздор! — смеялась Аделаида Ивановна. — Я не знаю, кто такая Изабелла Португальская, а знаю только, что теперь вы начинаете паясничать и тараторить без умолку про ваших напудренных дамочек и про восхитительные турнирчики в их честь.