Прикрыв веки, сквозь ресницы, он попытался рассмотреть — где лежит и кто тут есть рядом. А рядом кто-то был, потому что, еще неразборчивые, к нему устремились чьи-то радостные голоса. Один — низкий и грубый, второй — певучий, теплый, родной.

Пятеро, силуэты были едва различимы, приближались к нему, но отрок понял, что не должен вставать, как раз напротив, он сжался, скукожился и оставался недвижим.

Белый жрец Свентовита — Любомудр — славил Рода, просил он даровать отцу и матери взрослого сына, не дитя — а человека. Чего сквозь неприкрытые веки не было видно, так это, как легла где-то рядом на землю женщина — но будущий Ингвар кожей ощутил ее близкое присутствие. Не видел он и того, как повитухи набросили на Любаву покрывало, но услышал он ее крик, и вторил ее крику.

Потом его облили водой, и струйки заскользили по камню, убегая в разные стороны. А Святобор протянул сыну руку и помог встать на ноги. Любава бережно завернула теперь уже своего сына в ткань, которая моментально впитала в себя влагу. Одна из повитух поднесла к губам нарекаемого рог, в котором теплилось молоко, а вторая с руки дала отведать вкусного творога.

— Славен будь, Любомудр! — обратился отец к жрецу Свентовита. — Дай пришедшему вновь имя верное на время долгое.

— Пусть с молоком моим пребудет с ним вечно любовь к земле родной! — добавила Любава.

— Следуйте за мной! — сказал жрец и начал восхождение по тропе, ведущей к самому Храму.

И рожденный вновь продолжил свой путь, с которого просто так не свернуть, на котором нельзя остановиться…

Но впитал Ингвар с соками родной земли да молоком Любавиным не только любовь, но и лютую ненависть к поработителям. Нет страшнее рабства, чем рабство духовное. Мальчишками Ингвар да Ратич поклялись костьми, что в руянских могильниках, не знать покоя, пока мир остается несправедливым. Мог ли ребенок подумать, скольких сил и знаний требует мироустройство? Вряд ли.