Звезды и в самом деле мутнели, расплывались. Небо меркло.
- Газ! - это был уже Рыцарь. - Принять меры...
Спохватились поздно: уже вдохнули. Голова пошла кругом. Отказался подчиняться язык. Не осталось сил подняться. Сладко-сладко зевнулось...
Последнее, что еще увидели глаза, пока тяжело не упали веки: солдаты на опушке. Черные Тарменары. Много. Приближались неспешно, с оружием в руках, палец - на спуске.
И тут же пришел сон. Глубокий, как в детстве после дня беготни. Мягкий. Светлый.
...Ты отдаешь ручку от себя. Послушная, как палец руки, машина наклоняет острый нос. Бомбардировщик противника в прицеле - медленный, громоздкий, как крылатая баржа. Servus, mein lieber! Большой палец сам вжимает гашетку. Und - auf wiedersehen...
Но два мчатся навстречу. Только что их не было - и вот они. Длинноклювые. Маленькие крылья - где-то в самом хвосте. Нет мерцающего диска, бешено крутящегося винта. И не видно трасс, прочерченных пулями для корректировки прицела. Но краткий взблеск пламени, струя дыма - и сейчас, сейчас ракета...
Даже во сне понимаешь: этого не может быть. Эти перехватчики - совсем из другой эпохи. Не из той, военной. Но из неимоверно затянувшегося после нее нового предвоенья.
Ничего, это ведь только сон... Ничего. Das ist garments. Der is janischt, как говорят берлинцы.
Или:
Он совсем крохотный, этот мальчик, младенец, лежащий на широких ладонях высокого рыжебородого человека. Наверное, ему страшно. Детям часто бывает страшно: они изначально знают, что мир жесток, но еще не умеют его жестокости противопоставлять свою. Но младенец не плачет, попискивает только. Может быть, инстинктивно ощущает: то, что произойдет с ним сейчас, избавит его от всей злобности мира, от необходимости защищаться от нее и причинять зло другим... А может быть, ему, голенькому, просто приятно сейчас на жарком солнце: ему не холодно...
Рыжебородый с младенцем становится над самым обрывом. И все, стоявшие позади, невольно приближаются короткими шажками, сами того не замечая. Разговоры падают до шепота, потом и вовсе стихают. Всех накрывает тишина, и писк ребенка в ней особенно слышен.