– Беги к келарю, пусть церковь Архангела Гавриила отпирает, да братьев всех созовет, там служить сегодня будем. Ворота открывайте, и чтобы чинно все, без суеты. О болезни настоятеля, да о том, что видал сегодня в ризнице – ни гу-гу. Понял?

– Понял, батюшка, – кивнул вихрастой головой Феофан и устремился к трапезной, внушительному деревянному строению на подклете. В нижнем этаже трапезной располагались столовые для нищих, и келарь, отец Михаил, обычно поутру хлопотал там по хозяйству. Проводив Феофана взглядом, Геласий направился переоблачаться к молебну. Вскоре с колокольни раздались первые удары благовеста. Загремели огромные замки на воротах, медленно поднялась решетка. Окрестный люд потянулся в церковь Архангела Гавриила, сияющую золотыми восьмиконечными крестами с золотыми низями на черных колоколовид-ных куполах, плывущих черными корабликами среди голубовато-оранжевых волн-облаков.

– Свет инокам – ангелы, а свет мирянам – иноки, – склонился перед Геласием белозерский старожил дед Ефрем, – благослови, батюшка.

Иеромонах осенил старца крестным знамением. Тот с благодарностью припал к руке священнослужителя.

– Как поживаешь, старче? – поинтересовался Геласий. – Все один в глухомани с волками да лисицами дружбу водишь?

– Да не тужу, спаси Господи, батюшка, – отвечал старик, – вот на курячьи именины, когда бабы курам головы крутить начнут, под самый развал зимы на святых Кузьму да Домиана соберусь, поди, в кулепню. С меня ж какой работник ныне, так, обуза одна, на чужом горбу прохлаждаться. Пахтать да сеять мочи нет. Только зимой и проку: мялкой и трепалкой с бабами махать, лукошко али короб сплести, посуду какую выстругать, просак наладить, чтобы одежонку при кручении веревки не затягивал… А летом в лесу у озера шалашик себе сооружу и поутру, по росе, – косить.