Тут на ступенях крыльца показалась заплаканная тетка Пелагея с тряпичным мешочком в руках. Причитая, она кинулась к князю, прикорнула к его ноге в сафьяновом сапоге:

– Гриша, Гришенька, куда собрался-то, ненаглядный, в даль какую несет тебя? Ведь не покушал, маковой росинки во рту не было с раннего утречка. Что ж я матушке твоей скажу, коли что случиться с тобой?! Вот, возьми с собой, хоть перекусишь в дороге, пирожков с икоркой тебе тетка Пелагея собрала, да котлетки лососевые, горлышко порадуешь, – она настойчиво старалась всучить Грише белый кулек.

– Идите, идите, тетушка, – смущенно отстранял ее покрасневший Григорий. – Не на век ведь, всего на день уезжаю. К вечеру уж дома будем, что уж так убиваться-то! Идите, тетушка, люди же смотрят! – Нагнувшись с седла, он ласково обнял ее. – Идите, стыдоба прямо!

– Матушка Богородица, охрани его! – Всхлипывая, Пелагея окрестила Гришу иконой Богоматери и, троекратно расцеловав, отошла к Ефросинье. Уткнулась ключнице в грудь, вся в слезах.

– Ну, буде, буде, государыня, – успокаивала ее Ефросинья, а сама украдкой смахивала платочком слезинки с глаз.

Ратники построились в походный порядок, князь Григорий занял свое место во главе под хоругвями. В полдень отряд, предводительствуемый князем Вадбо-льским и посланцем иеромонаха Геласия выступил из белозерской усадьбы к монастырю. Пропели молитву, священник Афанасий благословил воинов крестом и иконой. Ключник Матвей, дворецкий Василий, Ефросинья, Настасья и безутешная княгиня Пелагея Ивановна проводили их до ворот и долго еще махали вслед, пока за холмом были видны качающиеся верхушки пик с бело-голубыми княжескими флажками и шитые золотом полотнища знамен. Затем, перекрестившись на купола монастырских храмов, встревоженные, пошли к обедне. Ветер стих. Все замерло над Белым озером. Не слышно было привычного шепота камышей и стрекота кузнечиков в траве. Парило.