С меня ж какой работник ныне, так, обуза одна, на чужом горбу прохлаждаться. Пахтать да сеять мочи нет. Только зимой и проку: мялкой и трепалкой с бабами махать, лукошко али короб сплести, посуду какую выстругать, просак наладить, чтобы одежонку при кручении веревки не затягивал... А летом в лесу у озера шалашик себе сооружу и поутру, по росе, - косить. Горбуша у меня славная, траву высокую добро берет, да и литовка, если где мелкую травку подкосить надобно, неплоха. Я вот тута, батюшка, - понизил голос Ефрем, - на носу зарубку сделал, чтоб не забыть сказывать тебе... - Морщинистой рукой он достал из-за пазухи "нос" - дощечку, на которой неграмотные люди обычно делали пометки. Прибежал ко мне давеча ночью внучок сестрицы моей Авдотьи, знаешь его, смышленый такой, Ивашкой звать. Он с мальцами-то деревенскими Князев табун в ночном на лугах пасет, там, где Шексна из Белоозера исходит. Прибежал - ни жив, ни мертв, в чем душа. Дыханье-то перехватывает - ни слова молвить не может. Я его расспрошаю, а он - в слезы. Говорит, испужался очень. А чего молчок. Отмахал немало, в темноте-то, да босиком. Через поля, там, где хлебушек наш северный, овес-благодетель, зреет, да где рядышком ржичка урожайная растет, а еще там, ну, как ея... - Ефрем с досады почесал за ухом. - Ну, запамятовал я, прости, отец родной, новая трава, недавно сеять стали...

- Гречиха, - подсказал Геласий.

- Ну, вот, она самая, - обрадовался старик. - Так ты рассуди сам, какова даль-то. Во! - Он взмахнул рукой, как бы показывая расстояние. Ревет мой малец, так я ему молочка, хлеба краюшку - успокоился. Говорит, как солнце-то зашло вчерась, вечерю отслужили, туман по озеру потянулся и на поля пополз. Сам знаешь, туман в августе - овес почернеть может. Ребята у костра сидят, про то и говорят. Вдруг от леса - всполохи какие-то, сквозь туман видать.