Когда помощница вручила ему конверт, он сразу открыл его. Там были снимки, что он сделал в Стратфорд-на-Эйвоне и несколько оксфордских, сделанных до того, как он поехал в Стипл-Хейстон, но это было все. Он спросил: "А что с другими?"

Помощница-тинэйджер с прической из отдельных обесцвеченных прядей пожала плечами. Толли заглянул в конверт, нашел полоску молочно-белой пленки и спросил в чем проблема. Она не знала и, похоже, ей было наплевать. Он помахал испорченной пленкой, протестуя: "Наверное, вы допустили какую-то ошибку."

"Не знаю, все делают компьютеры. Может, ваша камера сломалась."

"Я хочу поговорить с менеджером, если вы не желаете мне помочь."

"Ее не будет до послезавтра. Рождество, не видите?"

"Да, уж", сказал Толли, но уже не в первый раз он сталкивался в Англии с такой зловредной нелюбезностью. Он заплатил и пошел искать, где пообедать. От гнева у него всегда разыгрывался голод.

x x x

В тот день, с желудком, уютно растянутым бифштексом и почечным пирогом, умерив гнев несколькими пинтами горького, Толли вернулся в отель, намереваясь подремать. Но когда он толкнул дверь в свой номер, она застряла на половине. Что-то лежало за нею на полу - кейс, который он оставил на складной раме. Он огляделся и толкал до тех пор, пока дверь не открылась настолько, чтобы можно было протиснуться. И тут его поразил запах - плотная вонь горелого, густая как патока. Дыма, однако , не было. Кейс и его содержимое, в основном белье, валялись на полу за дверью, а покрывало и простыни стащили с постели.