И только потом до Вальдемара, наконец, дошло.

– Подождите, ребята, – громко сказал он. – Ведь Наполеон жил в девятнадцатом веке… Это что же получается – мы и туда добрались? Машину времени, что ли, изобрели?

Общий хохот дал ему понять, что он попался на очередной розыгрыш "историков". Начало двадцать первого века было пока пределом действия системы. "И как я сразу не догадался?", с некоторой досадой подумал Вальдемар.

Между тем разговор за столом перешел с исторических личностей на современников.

– Самое скверное в нашей работе, братцы, – сказал Руслан, – это то, что приходится копаться в чужой жизни… Не знаю, как вы на этот счет, а мне в последнее время такое занятие здорово напоминает копание в чужом грязном белье. Некоторые в свое время заявляли – помните, еще до запуска Системы? – что, мол, люди отныне станут более скрытными и… ну я не знаю… более благородными и чистыми, что ли. И в помыслах своих, и в поступках. Как бы не так! Может, вначале еще так оно и было, а теперь… – Он махнул рукой. – Бывает, смотришь на человека со стороны – и ведь знает он, что на него будут смотреть потомки, а все равно гадости всякие творит. Все равно подличает, все равно предает, врет, хитрит… Аж противно становится!

– А ты что хотел? – осведомился Вальтер. – В сущности, мы – те же хирурги. Только не с внутренностями человека, набитыми сам знаешь чем, имеем дело, а с его поступками. Копаемся в них, прикидываем, что отрезать, а что и так сгодится…

– Вот ты, Руслан, говоришь, будто странно, что человек не реагирует на постоянное наблюдение за ним, – вступил в разговор Дзенга. – А по-моему, ничего странного в этом нет. Просто-напросто каждый, за исключением самовлюбленных идиотов, знает, что ничего особенного из себя в историческом масштабе не представляет и что поэтому вряд ли когда-нибудь, кроме него самого да нас, операторов, его жизнь кто-то увидит.