А город жил своей обычной жизнью, зажигал вечерние фонари, ронял осенние листья на дорожки садов и скверов, выдыхал теплый воздух мощными легкими метро, фыркал пылью дорог, хлопал сотнями дверей, жужжал и гудел машинами, переговаривался тысячами голосов, переглядывался тысячами окон. И, если бы филин пожелал этого, он мог бы заглянуть в каждое из них, потому что для обитателей города он оставался невидимым.

Но филина на самом-то деле интересовало только одно окно, подоконник которого был тесно заставлен горшочками с кактусами. Там, за этим окном, на тихой узкой улочке, на третьем этаже старинного дома, украшенного по фасаду причудливыми лепными узорами, под апельсиновым абажуром, льющим мягкий свет из-под потолка, стояла на цыпочках у пианино девочка лет пяти с огненно-рыжими волосами, заплетенными в две косички. Она была такая маленькая, что едва дотягивалась до клавиатуры, чуть не утыкаясь в нее веснушчатым носиком. Девочка старательно подбирала одним пальцем песенку про Чижика-Пыжика, сбивалась, вздыхала, но упрямо начинала с начала.

Время от времени она поглядывала на часы, будто кого-то ждала, а потом снова принималась подбирать простенькую мелодию.

«Уху», — удовлетворенно ухнул филин, внимательно посмотрев на девочку, — и резко взмыл вверх, изрядно напугав нескольких ворон и одного бродячего кота, для которых он был очень даже видимым и, более того, внушал им глубокое почтение размахом крыльев, а также остротой когтей и крючковатого клюва. Теперь филин летел почти над самыми крышами, вертя головой во все стороны и как будто проверяя, не происходит ли чего подозрительного поблизости от дома, где живет упрямая рыжая девочка. Но ничего подозрительного не происходило: взрослые возвращались с работы и проверяли у детей уроки, разогревали ужин, устраивались перед телевизором, дети собирали портфели, а кто помладше — складывал игрушки.